Elena Mayorova/Global Look Press
О масштабе явления и сложностях, сопутствующих «северному буханию», рассказал кандидат медицинских наук, профессор МГМУ им. И.М. Сеченова: Андрей Куликов.
Статистика потребления этанола в нашей стране высока, она заинтересовала собой Стратегию развития здравоохранения до 2030 года. И хотя положительная динамика прослеживается, и уровень потребления этанола на человека в России снизился (с 9,06 литра этанола в 2019 году до 8,36 литра в 2024-м), пьют все-таки много. В среднем уровень потребления крепких алкогольных напитков в РФ держится на отметке в 5 литров этанола на человека. То есть на долю крепкого алкоголя приходится почти 60% всего потребляемого населением этанола.
Масштаб явления: почти половина взрослых россиян (49,7%) употребляла алкоголь за последний год, однако залповый характер подтверждается тем, что в конкретный день (день, предшествующий опросу) спиртное присутствует в рационе лишь у 7,2% опрошенных.
То есть получается, что сложность есть и количественная, и качественная. «В России исторически доминирует северная модель потребления алкоголя, для которой характерны эпизодический прием больших доз крепких напитков (водка, коньяк) вне приема пищи», — свидетельствует ученый. Для облегчения жизни во многих ее проявлениях, россиянам советуют перейти на южную модели потребления горячительного. И заменить крепкие напитки легкими, с низким содержанием этанола (вино, пиво), которые также употребляются во время еды и в умеренных количествах.
Научное обоснование таково: изменение структуры потребления снижает риски острых отравлений и тяжелых соматических последствий не меньше, чем простое сокращение общего объема выпитого спирта. И это не просто потому, что от коньяка и водки в слоновьих дозах портится здоровье, качество жизни и нервы окружающих, особенно у семьи выпивохи. А еще и потому, что пьянство делает нас беднее в масштабах целой страны: «Совокупное экономическое бремя от злоупотребления алкоголем составляет около 1,484 триллиона рублей (0,7% годового ВВП РФ)».
Основной ущерб от алкоголизации составляют непрямые затраты (более 91%, или почти 1,4 трлн рублей), включающие потери производительности труда, выплаты по больничным листам и социальные расходы на сирот и заключенных. Прямые затраты системы здравоохранения оцениваются минимум в 84,9 млрд рублей.
Поэтому-то, заключают в медицинской академии, для «лечения» этого укоренившегося в России явления, только врачебного, или морально-этического, или правового, например, подхода маловато. Необходим комплексный, сочетающий экономические инструменты и структурную перестройку рынка алкоголя. А на бытийном так сказать, уровне, нужно внедрять переход от северной модели пития — к южной. От суровой горечи, потонувшей на дне водочной или коньячной бутылки — к радуге в бокале слабоалкогольных напитков.
Понятно, что проблема с северным пьянством (а иногда и с суровыми загулами) на фоне принятия крепких «градусов» для нашей страны не эксклюзивна. Подобные исследования проводились и проводятся в других странах, для которых характерна северная модель потребления алкоголя. В первую очередь, это касается стран Северной Европы (Финляндия, Швеция, Норвегия), а также Республики Беларусь.
В скандинавских странах, как и в России, исторически доминирует северная модель — эпизодическое потребление больших доз крепкого алкоголя. Исследования там ведутся по нескольким ключевым направлениям. Оценка экономического ущерба: в Финляндии ежегодные дополнительные расходы, связанные с вредом от употребления алкоголя, оцениваются 1,6 миллиардов евро. А ВВП страны в среднем на 2,3% ниже, чем мог быть без пьяниц.
В Норвегии расходы, связанные с неумеренным потреблением алкоголя, составляют от 18 до 20 миллиардов крон в год (7,4-9,2 миллиарда евро). В Швеции потери производительности из-за досрочного выхода на пенсию по причинам, связанным с алкоголем, оцениваются примерно в 2 660 миллиона шведских крон в год (около 9,1 миллиарда евро).
Республика Беларусь также относится к странам с преимущественно северной моделью потребления (почти 50% в структуре потребления приходится на крепкий алкоголь). Исследования показывают, что около 2% ВВП страны уходит на ликвидацию последствий алкоголизации населения (для сравнения: расходы на все здравоохранение — 4% ВВП).
Конечно, у наших географических соседей тоже есть госпрограммы, направленные на исправление ситуации. Но успехи неоднородны, слишком сказывается культурный код в этом отношении. Но есть основания полагать, что «привычка выпить» смещается все же от северной к центральноевропейской модели, для которой характерно вино и пиво во время застолий. Но со скатыванием иногда в «эпизоды тяжелого пьянства», особенно в Норвегии и Швеции.
В большой России, впрочем, пьющий контингент и статистика тоже неоднородны. Исследования подтверждают, что преимущественно северный стиль потребления алкоголя сохраняется на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. В то же время сдвиг к смешанной модели потребления заметен в Москве, Центральной России и Северо-Западном федеральном округе.
Что касается экономического ущерба, то есть еще данные, связанные с преждевременной смертностью по вине алкоголя. И максимальных показателей они достигают в приполярных регионах европейского Севера России. Мурманская область — 5,5 миллиарда рублей. Архангельская область — 9 миллиардов рублей, Республика Коми — 11,7 миллиарда рублей.
Одно радует: молодые не любят водку, да и вообще, пьют гораздо меньше отцов и дедов, есть такое устойчивое мнение. И в России оно подтверждено статистикой. Социологи ВЦИОМ и эксперты НИУ ВШЭ отмечают заметный сдвиг в культуре потребления в сторону южной модели (преобладание легких напитков). За 20 лет доля абсолютных трезвенников в России выросла почти вдвое, с 27% до 48%.
Поколение зумеров (18–25 лет): потребители практически отсутствуют, составляя менее 1%. Их выбор — пиво, вино и коктейли. Миллениалы (26–40 лет) тоже в основном выбирают слабоалкогольные напитки. Старшее поколение (45–79 лет) остается главным потребителем крепкого алкоголя в нашей стране. Более 70% людей старше 55 лет однозначно предпочитают именно крепкие напитки.
Таким образом, физическая смена поколений создает благоприятную почву для перехода к южной модели. Но, чтобы процесс стал устойчивым и необратимым, необходима целенаправленная государственная политика, а не просто ожидание, что «молодежь все изменит».
